Русская поэзия | Ирина Перунова

Ирина Перунова

 
 
ПЕРУНОВА Ирина Юрьевна родилась в 1966 году в Воркуте. В 1992 г. окончила Литературный институт им. Горького. Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Октябрь», «День и ночь», «Воздух», «Гвидеон», «Плавучий мост». Книги стихов: «Кругосветные поля», «Коробок». Преподавала сценарное мастерство в Центре анимационного творчества в Ярославле. Долго жила в Подмосковье, работала в православном детском приюте. Живёт в Ярославле.
 

  "Зачем я вижу всех детьми..."
Лов
Оттепель
"В глиняной ямке свинцовый настой..."
 

* * *

Зачем я вижу всех детьми:
и деда, ветхого деньми,
тёть-богомолок – Вер и Надь,
и плохишей-героев дядь,
и в серединке – мамой
любуюсь, детской самой.

Они вдали. А вот и я:
над жаркой чашкою дитя
склоняется – и в чайной гуще
глаз отражается хитрющий,
весь ликование и весть:
ах, люди детские, я – есть!

Жизнь пахнет яблоками встреч,
и больше жизни наша речь –
неоспоримое ура
и тем, кто был ещё вчера,
и тем, кто будет вскоре:
я есть – и все мы в сборе.

Никто никем не отменён,
есть наше время у имён.
Моя прекрасная родня,
давно минувшая в меня,
на свет глядит моим зрачком
и ловит бабочек сачком.




ЛОВ

Как над грудою рыбы парят пузыри,
обаяние дыбы под знаком зари,
осязание жаберных крыльев словес,
ловко снятых с крючка и теряющих вес
на песочной меже,
как скрипит чешуя…
Вот и песня уже:
– Виновата ли я, –
подпеваю девчонкой хмельному бабью, –
виновата ли я, что люблю.

Мне лет семь, в этом сне. Тянут песню гуртом.
Я запомню себя с шевелящимся ртом
и забуду себя.
Я играю в Ассоль,
подаю им лаврушку и соль.
Как доспехи, надраен песочком котёл.
Вот я – Жанна д’Арк!
Но глотает костёр
лишь очистки, охвостья, щепу, шелуху.
Бабье царство колдует уху.

– Виновата ли я, что мой голос дрожал, –
чешую о песок вытирают с ножа.
А дымок отлетел.
А туман поредел.
А мужчины и мальчики в небе-воде –
в невидимок-людей достоверно играют:
эти сети они без меня выбирают.
Исчезают-встают – подождите нас тут!
Исчезают-встают – подождите нас тут!




ОТТЕПЕЛЬ

Они схлестнулись с ветром этим  
и вот, оттаяли едва.  
Не ветки, нет – пруты и плети,
что не сгодились на дрова.
Как интернатские подростки,
стоят в снегу у края рва:
листвы бесцветные обноски –
гуляй, рванина, однова!
Кропил бы дождик из пипетки
зелёнку в лиственные рты,
была бы роща…
– Малолетки, о чём грустим?
– Иди-ка ты…
С них не потребуют озона –
всё проще, Господи, прости:
не зона плачет, так промзона,
охоты нет – сюда расти.
И не охота быть как дети.
И не понять, чем жизнь жива.
Но, Боже мой, пруты и плети
ещё стоят за дерева.
Тебе посильно приодеть их
у всех заборов и канав
пушистым всполохом соцветий,
Христе мой,
смертью смерть поправ!
Ещё схлестнутся с ветром этим,  
кому – под ковш, кому – под пресс,
они поймут Тебя, ответь им
Ты сам: «Воистину воскрес!»




* * *

В глиняной ямке свинцовый настой
птицей, лошадкой, рыбёшкой, звездой
дымно колышется, загустевая.
Жанна, чужая жена гостевая,
для мелюзги (где-то сгинул отец)
плавит в посудине ржавой свинец.
Каждый глядит в почерневшую кружку:
ждёт-выжидает подковку-игрушку,
птицу, лошадку…
Нечаянный жест –
вылился в глине не голубь, а крест.
Серый, с подтёками.
Крест не ахти.
Каждому надо с подковкой уйти,
с птицей, рыбёшкой, звездой, наконец!
Крест не игрушка. А просто свинец.
Выбросить страшно. И страшно принять.
Дурочке Жанне дана благодать
в голубя крест и в звезду переплавить.
– Ведь ничего невозможного, да ведь?
На тебе звёздочку! Голубя на!
Чёрная кружка. Чужая жена.